Неточные совпадения
Ударюсь об заклад, что вздор;
И если б не к лицу, не нужно перевязки;
А то не вздор, что вам не избежать огласки:
На смех, того гляди,
подымет Чацкий вас;
И Скалозуб как свой хохол закру́тит,
Расскажет обморок, прибавит сто прикрас;
Шутить и он горазд, ведь нынче кто не шутит!
— Как, ты и это помнишь, Андрей? Как же! Я мечтал с ними, нашептывал надежды
на будущее, развивал планы, мысли и… чувства тоже, тихонько от тебя, чтоб ты
на смех не
поднял. Там все это и умерло, больше не повторялось никогда! Да и куда делось все — отчего погасло? Непостижимо! Ведь ни бурь, ни потрясений не было у меня; не терял я ничего; никакое ярмо не тяготит моей совести: она чиста, как стекло; никакой удар не убил во мне самолюбия, а так, Бог знает отчего, все пропадает!
Я выделывал ногами самые забавные штуки: то, подражая лошади, бежал маленькой рысцой, гордо
поднимая ноги, то топотал ими
на месте, как баран, который сердится
на собаку, при этом хохотал от души и нисколько не заботился о том, какое впечатление произвожу
на зрителей, Сонечка тоже не переставала смеяться: она смеялась тому, что мы кружились, взявшись рука за руку, хохотала, глядя
на какого-то старого барина, который, медленно
поднимая ноги, перешагнул через платок, показывая вид, что ему было очень трудно это сделать, и помирала со
смеху, когда я вспрыгивал чуть не до потолка, чтобы показать свою ловкость.
Не успел он докончить последних слов, как все чудища выскалили зубы и
подняли такой
смех, что у деда
на душе захолонуло.
Правда, волостной писарь, выходя
на четвереньках из шинка, видел, что месяц ни с сего ни с того танцевал
на небе, и уверял с божбою в том все село; но миряне качали головами и даже
подымали его
на смех.
Лежу это я и Илюшу в тот день не очень запомнил, а в тот-то именно день мальчишки и
подняли его
на смех в школе с утра-с: «Мочалка, — кричат ему, — отца твоего за мочалку из трактира тащили, а ты подле бежал и прощения просил».
— Ну, вы меня
на смех не смейте
подымать. Проповедник проповедником, а театр — театром. Для того, чтобы спастись, совсем не нужно сделать в аршин лицо и всё плакать. Надо верить, и тогда будет весело.
Что-то было такое необыкновенное в выражении лица и страшное и жалкое в значении сказанных ею слов, в этой улыбке и в том быстром взгляде, которым она окинула при этом залу, что председатель потупился, и в зале
на минуту установилась совершенная тишина. Тишина была прервана чьим-то
смехом из публики. Кто-то зашикал. Председатель
поднял голову и продолжал вопросы...
— Сохрани тебя Господи! — удержала она его, —
на смех поднимет…
Ты что-то ей наговорил — должно быть,
на смех поднял, — а она поняла по-своему и припутала и тебя!
Иногда, очень редко, когда пьяные напивались в воскресенье, для
смеху бросали ей гроши, так, прямо
на землю; Мари молча
поднимала.
Радостное настроение семейства продолжалось недолго.
На другой же день Аглая опять поссорилась с князем, и так продолжалось беспрерывно, во все следующие дни. По целым часам она
поднимала князя
на смех и обращала его чуть не в шута. Правда, они просиживали иногда по часу и по два в их домашнем садике, в беседке, но заметили, что в это время князь почти всегда читает Аглае газеты или какую-нибудь книгу.
И не подумает ответить, меня же еще
на смех поднимет, станет носиться с моим письмом по всем караванам.
Мимо токарен да красилен лучше тогда и не ходи — трунить, зубоскалить станут рабочие,
на смех поднимать…
С кем ни свяжется, с первых же слов норовит обругать, а не то зачнет язвить человека и
на смех его
поднимать, попрекать и делом, и небылью.
Любо мне было дурачить его,
на смех поднимать, надо всяким его словом подтрунивать…
— Как возможно, любезненькой ты мой!.. Как возможно, чтобы весь монастырь про такую вещь знал?.. — отвечал отец Михаил. — В огласку таких делов пускать не годится… Слух-то по скиту ходит, много болтают, да пустые речи пустыми завсегда и остаются. Видят песок, а силы его не знают, не умеют, как за него взяться… Пробовали, как Силантий же, в горшке топить; ну, известно, ничего не вышло; после того сами же
на смех стали
поднимать, кто по лесу золотой песок собирает.
— Что же это ты,
на срам, что ли, хочешь
поднять меня перед гостями?.. А?..
На смех ты это делаешь, что ли?.. Да говори же, спасенница… Целый, почитай, вечер с гостями сидела, все ее видели, и вдруг, ни с того ни с сего, ночью, в самые невесткины именины, домой собраться изволила!.. Сказывай, что
на уме?.. Ну!.. Да что ты проглотила язык-от?
Зачнешь говорить,
на смех подымут, ну и молчишь…
Одна девка посмелей была. То Паранька поромовская, большая дочь Трифона Михайлыча. Не таковская уродилась, чтобы трусить кого, девка бывалая, самому исправнику не дует в ус. Такая с начальством была смелая, такая бойкая, что по всему околотку звали ее «губернаторшей». Стала Паранька ради
смеху с Карпушкой заигрывать, не то чтоб любовно, а лишь бы
на смех поднять его. Подруги корить да стыдить девку зачали...
Есть люди, об уме которых можно верно судить по их голосу и
смеху. Чернобородый принадлежал именно к таким счастливцам: в его голосе и
смехе чувствовалась непроходимая глупость. Кончив хлестать, русый Дымов
поднял кнутом с земли и со
смехом швырнул к подводам что-то похожее
на веревку.
Он потерянно рассмеялся при этом слове, вдруг
подняв на нее глаза; до того же времени говорил, как бы смотря в сторону. Если б я был
на ее месте, я бы испугался этого
смеха, я это почувствовал. Он вдруг встал со стула.
Несмотря
на этот подленький голос при виде опасности, вдруг заговоривший внутри вас, вы, особенно взглянув
на солдата, который, размахивая руками и осклизаясь под гору, по жидкой грязи, рысью, со
смехом бежит мимо вас, — вы заставляете молчать этот голос, невольно выпрямляете грудь,
поднимаете выше голову и карабкаетесь вверх
на скользкую глинистую гору.
Вожеватов. Еще как рад-то, сияет, как апельсин. Что смеху-то! Ведь он у нас чудак. Ему бы жениться поскорей да уехать в свое именьишко, пока разговоры утихнут, так и Огудаловым хотелось; а он таскает Ларису
на бульвар, ходит с ней под руку, голову так высоко
поднял, что того гляди наткнется
на кого-нибудь. Да еще очки надел зачем-то, а никогда их не носил. Кланяется — едва кивает; тон какой взял; прежде и не слыхать его было, а теперь все «я да я, я хочу, я желаю».
— В-вся рота идет, к-как один ч-человек — ать! ать! ать! — говорил Слива, плавно
подымая и опуская протянутую ладонь, — а оно одно, точно
на смех — о! о! — як тот козел. — Он суетливо и безобразно ткнул несколько раз указательным пальцем вверх. — Я ему п-прямо сказал б-без церемонии: уходите-ка, п-почтеннейший, в друг-гую роту. А лучше бы вам и вовсе из п-полка уйти. Какой из вас к черту офицер? Так, м-междометие какое-то…
Ромашов знал, что и сам он бледнеет с каждым мгновением. В голове у него сделалось знакомое чувство невесомости, пустоты и свободы. Странная смесь ужаса и веселья
подняла вдруг его душу кверху, точно легкую пьяную пену. Он увидел, что Бек-Агамалов, не сводя глаз с женщины, медленно
поднимает над головой шашку. И вдруг пламенный поток безумного восторга, ужаса, физического холода,
смеха и отваги нахлынул
на Ромашова. Бросаясь вперед, он еще успел расслышать, как Бек-Агамалов прохрипел яростно...
Остроумно придумывая разные фигуры, он вместе с тем сейчас же принялся зубоскалить над Марфиным и его восторженным обожанием Людмилы,
на что она не без досады возражала: «Ну, да, влюблена, умираю от любви к нему!» — и в то же время взглядывала и
на стоявшего у дверей Марфина, который, опершись
на косяк, со сложенными, как Наполеон, накрест руками, и
подняв, по своей манере, глаза вверх, весь был погружен в какое-то созерцательное состояние; вылетавшие по временам из груди его вздохи говорили, что у него невесело
на душе; по-видимому, его более всего возмущал часто раздававшийся громкий
смех Ченцова, так как каждый раз Марфина при этом даже подергивало.
Куренные собаки проводили сани отчаянным лаем, а смиренный заболотский инок сердито отплюнулся, когда курень остался назади. Только и народец, эти куренные… Всегда
на смех подымут: увязла им костью в горле эта Енафа. А не заехать нельзя, потому сейчас учнут доискиваться, каков человек через курень проехал, да куда, да зачем. Только вот другой дороги в скиты нет… Диви бы мочегане
на смех подымали, а то свои же кержаки галятся. Когда это неприятное чувство улеглось, Кирилл обратился к Аграфене...
Он
поднял руку, потер ею лоб, тряхнул своею мохнатою головой и, как будто решившись
на всё, шагнул два шага вперед и — вдруг фыркнул
смехом, не громким, но заливчатым, длинным, счастливым, от которого заколыхалась вся его дебелая масса и съежились глазки.
Я плохой описатель чувств, а потому пройду мимо; но ее тотчас же
подняли дрянные людишки
на смех, и она загрустила.
Не по нраву ей, что ли, это пришлось или так уж всем естеством баба пагубная была — только стала она меня оберегаться.
На улице ли встретит — в избу хоронится, в поле завидит — назад в деревню бежит. Стал я примечать, что и парни меня будто
на смех подымают; идешь это по деревне, а сзади тебя то и дело
смех да шушуканье."Слышь, мол, Гаранька, ночесь Парашка от тоски по тебе задавиться хотела!"Ну и я все терпел; терпел не от робости, а по той причине, что развлекаться мне пустым делом не хотелось.
Мещанинишку выгнали, да
на другой день не смотря и забрили в присутствии. А имперьяльчики-то с полу
подняли! Уж что
смеху у нас было!
Поди-ка я с этакими полушубками не токмо что к торговцу хорошему, а
на рынок —
на смех бы
подняли!
Я услышал и расхохотался, и
поднял Маню
на смех. И всем рассказал, и навсегда в нашей семейной памяти остался этот отрывок из Маниного рассказа.
Товарищи, зная за ним это свойство,
поднимали его
на смех, нарочно наталкивали его
на модных куртизанок, но исправить в желательном для них смысле не могли.
«Не может быть, чтоб ты не знал, как поступить, — промелькнуло у меня в мыслях. — Уж не
на смех ли ты меня
подымаешь?»
— «Ага, верно, меня
на смех подымают!» — домекнулся Полояров, и
на цыпочках подойдя к двери, внимательно стал вслушиваться сквозь замочную скважину.
— Возьми прочь, — наконец выговорила она сквозь;
смех, опуская
на пол недопитый стакан, и в то время как Горданов нагнулся, чтобы
поднять этот стакан, она, полушутя, полусерьезно, ударила его по спине своим хлыстом.
Он умилялся её правдивостью, мягким задором, прозрачным взглядом ласковых глаз и вспоминал её
смех — негромкий, бархатистый и светлый. Смеясь, она почти не открывала рта, ровный рядок её белых зубов был чуть виден; всегда при
смехе уши у неё краснели, она встряхивала головой,
на щёки осыпались светлые кудри, она
поднимала руки, оправляя их; тогда старик видел, как сильно растёт её грудь, и думал...
А
на уроках у Передонова в последнее время действительно много смеялись, — и не потому, чтобы это ему нравилось. Напротив, детский
смех раздражал Передонова. Но он не мог удержаться, чтобы не говорить чего-нибудь лишнего, непристойного: то расскажет глупый анекдот, то примется дразнить кого-нибудь посмирнее. Всегда в классе находилось несколько таких, которые рады были случаю произвести беспорядок, — и при каждой выходке Передонова
подымали неистовый хохот.
Вдруг послышался грохот, — разбилось оконное стекло, камень упал
на пол, близ стола, где сидел Передонов. Под окном слышен был тихий говор,
смех, потом быстрый, удаляющийся топот. Все в переполохе вскочили с мест; женщины, как водится, завизжали.
Подняли камень, рассматривали его испуганно, к окну никто не решался подойти, — сперва выслали
на улицу Клавдию, и только тогда, когда она донесла, что
на улице пусто, стали рассматривать разбитое стекло.
— Вот тоже, — заново одушевился рассказчик, — ругали его за отсталость… Заскорузлые педанты… Болтают вечно, что в числе цензоров проврался… Байборода обличил в журнале.
На смех подняли! Бесновался он тогда! Ну, наврал. Экая важность… А вот мне из новеньких сказывал… у нас там следователем служит… С мозгом голова. Недавно… ну… лет пятнадцать… после нас, а то и меньше… Лексия, — пристав и сам произносил „лексия“, — о лежащем наследстве…
Старуха всплакнула с горя: ей именно теперь стало жаль Петра Васильича, когда Кишкин
поднял его
на смех. Большой мужик, теперь показаться
на людях будет нельзя. Чтобы чем-нибудь досадить Кишкину, она пристала к нему с требованием своих денег.
Это были Петр Васильич и Мыльников, шлявшиеся по промыслам каждый по своему делу.
На крик Кишкина собрались рабочие и
подняли гостей
на смех.
Азарт носился в самом воздухе, и Мыльников заговаривал людей во сто раз умнее себя, как тот же Ермошка, выдавший швали тоже красный билет. Впрочем, Мыльников
на другой же день
поднял Ермошку
на смех в его собственном заведении.
— Да как же: под носом Мыльникову жилу отдали… Какой же это порядок? Теперь в народе только и разговору что про мыльниковскую жилу. Галдят по кабакам, ко мне пристают… Проходу не стало. А главное, обидно уж очень.
На смех поднимают.
Карачунский с удивлением взглянул через плечо
на «здешнего хозяина», ничего не ответил и только сделал головой знак кучеру. Экипаж рванулся с места и укатил, заливаясь настоящими валдайскими колокольчиками. Собравшиеся у избы мужики
подняли Петра Васильича
на смех.
Дорога в Тайболу проходила Низами, так что Яше пришлось ехать мимо избушки Мыльникова, стоявшей
на тракту, как называли дорогу в город. Было еще раннее утро, но Мыльников стоял за воротами и смотрел, как ехал Яша. Это был среднего роста мужик с растрепанными волосами, клочковатой рыжей бороденкой и какими-то «ядовитыми» глазами. Яша не любил встречаться с зятем, который обыкновенно
поднимал его
на смех, но теперь неловко было проехать мимо.
Соседи
поднимали Мыльникова
на смех, но он только посмеивался: хороший хозяин сначала кнут да узду покупает, а потом уж лошадь заводит.
Илья запер дверь, обернулся, чтобы ответить, — и встретил перед собой грудь женщины. Она не отступала перед ним, а как будто всё плотнее прижималась к нему. Он тоже не мог отступить: за спиной его была дверь. А она стала смеяться… тихонько так, вздрагивающим
смехом. Лунёв
поднял руки, осторожно положил их ладонями
на её плечи, и руки у него дрожали от робости пред этой женщиной и желания обнять её. Тогда она сама вытянулась кверху, цепко охватила его шею тонкими, горячими руками и сказала звенящим голосом...